– Недолго думая, я решил сам обрить голову, но случайно порезался лезвием. Тогда в первый раз перед глазами и поплыли все эти кружочки. Я сомкнул глаза, но они разбегались от меня кто куда. И вращались, как юла. В голове стали звучать потрескивания, как от электрических разрядов. И непонятный нарастающий гул. По телевизору София Ротару пела: «Было-было-было, но прошло. О-о-о – о-о-о». Но мне показалось, что одновременно заработали десять фрезерных станков. А из пасти Ротару нёсся ужасный крик.
Волны на Ижевском пруду ходили ходуном и нестерпимо гудели заводские трубы. Я сунул голову под воду, чтобы ненадолго заглушить непрекращающийся шум то ли из головы, то ли снаружи. В илистой глубине сверкнули чьи-то зубы, и мне послышался сиплый голос: «Хуйня твоя Ротару, давай по новой». Похоже, это был старый крокодил, который, вроде как, в девятнадцатом веке цапнул и утащил с собой пару зазевавшихся заводчан.

Я попросил врача сделать ЭЭГ. Но она сказала, что я всё сочинил. «Просто так проверяться не резон. Вас же ничего серьёзно не беспокоит?» И смотрит испытующе. «Надо соблюдать режим. Зарядку делать и вовремя ложиться спать. Много вас тут таких фантазёров развелось». Она устало начала царапать на бумаге рецепт не пишущей ручкой и поправила тяжёлые очки, съехавшие на переносицу.

Спать так спать. Но по ночам я всё время рассматривал вырезки про пост-панк и готик-рок из журнала Zigzag. И внутри звучала какая-то какофония из шумов, сменяющаяся мутной мелодией, как будто всего меня наполнило речным илом.
Я проснулся от резкого света в окно. Это поворачивался строительный кран, от которого солнце отразилось прямо мне в глаза. В окне появился Виталик в странной шапочке и, скривив рожу, показал головой выходить.

В лесу пахло сыростью, и солнце пропало за тучей. Виталик вложил мне в руки камеру Кварц. «Я буду изображать птицу, а ты как-нибудь снимай». Виталик лёг на землю, а я нажал на первый попавшийся рычажок. Где-то треснули ветки, а в воздухе громко крякнула утка. Такое ощущение, что у меня тоже что-то треснуло. Я потрогал шею. Виталик широко открыл рот, выпучил глаза и стал медленно махать руками.

Почему-то в голове отчётливо зазвучали строчки Мамина-Сибиряка из сказки про Серую шейку:

«Лес стоял тёмный и молчаливый. Первый осенний холод, от которого пожелтела трава, привёл всех птиц в большую тревогу. Все начали готовиться в далёкий путь, и все имели такой серьёзный, озабоченный вид. Да, нелегко перелететь пространство в несколько тысяч вёрст... Сколько бедных птиц дорогой выбьются из сил, сколько погибнут от разных случайностей, – было о чём серьёзно подумать».

Я машинально сжимал холодную камеру в руках и слушал, как она жужжит.
Мы не виделись месяц, и вот Виталик позвонил сам и пригласил попить чайку. Чайком могло оказаться что угодно. Что уже звучало как приключение. Я сел на автобус и поехал на Культбазу. Дверь была открыта. Я зашёл без стука. На Виталике были красные дермантиновые штаны из секонда. Серёга возился с камерой, сидя за столом.

– Мы теперь называемся SD, – сказал Виталик.
– То сукины дети, то сумасшедший дом. Почему SD?
– Хороший вопрос.

Не глядя на меня Серёга улыбнулся: Ты про последний концерт слышал? Виталик смастерил коробку, в которую вставил две дверцы, и надел её на голову. Когда мы начали играть — дверцы разлетелись по сторонам, а Виталик завопил. Отменно получилось. Девушке в первом ряду стало плохо, она упала в обморок. Скорее всего, от духоты, но мы льстим себе, что от музыки.

Он замолчал. Виталик проиграл шумы на сэмплере AKAI 4000, который привёз из Голландии наш знакомый шашист Чижов, и стал что-то мычать под нос.

— А я бы хотел смотаться на родину прадеда.
– Это как?
– Да он священником был. В бесермянской деревне на севере Удмуртии. Вот дед знал, но ничего толком не рассказывал — он умотал из Удмуртии на Дальний Восток перед войной. Тебе вообще интересно?
– Да я слушаю-слушаю.
– Вообще об этом у нас в семье не любят говорить, но прадеда потом этапировали в Сибирь.

Серёга пытался заправить плёнку в Кварц. Но крышка камеры не закрывалась, и он тихо матерился.

– Это поэтому тебя прозвали Мамин Сибиряк?
– Кто тебе сказал?

Я потянулся к другому краю стола, чтобы достать папиросу.

– Не Мамин Сибиряк, а Серая шейка.

Так меня дразнили в школе. Потому что в тринадцать лет я неудачно прыгнул с разбега в Ижевский пруд, ударился о бетонную плиту и сломал шею. Я долго носил шейный корсет.
– Поедешь на Дальний Восток?
– И как я туда попаду?

Он как будто пропускал все мои слова мимо ушей. В магнитофоне что-то скрипнуло. Виталик нажал на кнопку «Rec» и взвыл. Но кассету зажевало, и раз за разом вой стал повторяться и обрываться. Я почему-то сжал руку в кулак, и тут же забыл, о чём хотел сказать. В голове стало пусто.

Виталик тупо уставился на магнитофон, который проиграл вопль и остановился, и вопросительно посмотрел на меня.

– У меня, кажется, идея есть. Мне всё время снится одна и та же тоскливая и страшная мелодия… Пошли на улицу — покажу.

Виталик нацепил на себя полиэтиленовый мешок, взял микрофон и рекордер, а Серёга — камеру, я прихватил молоток. Мы вышли в темноту и побрели к детской площадке с металлической паутинкой, грибком и шатром из труб.

Я стал медленно ходить и стучать по каждой трубе. Трубы резонировали, вязкий гул ударялся в стоящие в отдалении дома. В окнах отражалась темнота. Виталик записывал звук. От гула окружающий ландшафт в отдалении расплывался, я видел только трубы вблизи.

Я приложился ухом к трубе и стал внимательно слушать. Рядом валялась гайка — я надел её на палец и стал тихонько постукивать. Я услышал голос Виталика где-то в стороне: «Вот оно…»

Единственные прохожие невдалеке взорвали пару хлопушек. И заорали: "С наступающим!"

Прыгая в полиэтилене Виталик нацарапал на стене «Феличита». И заорал: «Вот теперь заживём!» Серёга громко заржал.

В марте меня забрали в армию.